Вспоминал сегодня учителя по физике. Старый, мудрый татарин с огромной головой - Бадамшин Рахим Хусаинович. Он вёл кинокружок - один раз в неделю, после уроков. Там занимались только старшие, всего два человека. А я был в седьмом, и физика у нас только началась. Я подошел, спросил - можно к вам? Ждал, что откажет, но он меня взял. Так и влился. Задачи он мне поставил простые: перебирать бобины с диафильмами, искать обрывы плёнки, склеивать их, а пленку обратно сматывать в бобины. А после того, как старшеклассники позанимаются – убираться за ними и раскладывать катушки обратно по своим полкам.
Я понимал, что это не совсем то, что хотелось, но мне очень нравилось возиться с кинопроектором, с бобинами, дышать этим запахом. И общаться с физиком. Я не знал и до сих пор не знаю ни о его жизни, ни о том, кем он был до школы, но это было общение иного характера и содержания, чем с многими взрослыми на тот период.
Сегодня я вспомнил один наш разговор. В тот день никто из ребят не пришел. Такое бывало. Мы часто оставались с ним вдвоём. На мне синий фартук, в руках кисточка с вонючей целлюлозой, станок с перфорацией, на котором размещаю обрывы, отрезаю, склеиваю. И пожилой Рахим Хусаинович, который с любопытством смотрит на меня и рассказывает про уголь и графит, которые лежат долго под землёй и превращаются в алмазы.
Для меня это был просто разговор. Честно говоря, я даже и не понял, зачем и для чего он мне это рассказывает. У нас с ним были беседы и поинтереснее. И о жизни, и о людях. Причём мы никогда с ним не говорили о кино. Наше кино было учебное, советское, для школьников. О кино в более широком смысле тогда я вообще ни с кем не говорил. Я очень стеснялся и даже боялся взрослых, и в основном молчал и слушал их.
Странно, что беседы, которые были поинтереснее – их не помню. Они не остались ни в эмоциональной памяти, ни в логической. А этот разговор вдруг всплыл. Иногда приятно вспоминать себя молодого. Чистого, верящего, доверяющего. Тогда я очень многого еще не знал, и это незнание было моим большим богатством. И вдруг я внезапно понял, о чем говорил физик.
Это очень удивительно, но для понимания его слов мне потребовалось больше двадцати лет. Я понял, что он говорил о том, что бриллиант – это кусок угля, который хорошо проявил себя под давлением. Так всё просто. Каждый, кто двигается по своему предназначению – был или будет на этом пути испытан и проверен на прочность. И, если выдержит – у него гарантированно образуется дополнительная ковалентная связь, которая сделает его алмазом. А там – хоть в грязь, хоть под ноги, хоть в стеклорез или в дорогое украшение. Алмаз после такого давления, где бы он ни был - теперь навсегда останется алмазом. Интересная мысль, топливная даже в чём-то.
А в восьмом классе физик заболел на полгода. Кинокружок закрылся. Те двое из школы уже выпустились, и я был единственным человеком, который его посещал. Физику стала преподавать женщина, которая предложила кинопроекторскую переоборудовать под урок по технологии для девочек. Решили установить швейные машинки, а старшеклассников привлекли к опт - списанные бобины относить на помойку. Это была зима, машина приезжала забирать мусор раз в неделю. И мои бобины лежали около переполненных баков, запорошенные снегом. Два дня я ходил на помойку, как к себе самому. Просто приходил и смотрел на эти бобины. Для меня они были более, чем катушки с плёнкой и запахом. Я знал наизусть, на какой из них какие фильмы, где и какие склейки, где я переборщил с клеем, где склейки получились неровные, где пришлось вырезать несколько кадров, потому что пленка сильно замялась и при воспроизведении случался скачок, и кинопроектор ругался на эту склейку, а я каждый раз ждал, что в месте моей склейки снова произойдет обрыв.
Но обрыва не произошло. Не успело. Меня вместе с физиком выбросили на помойку, и мы лежали с ним, засыпанные снегом. Так мне это тогда ощутилось. На третий день я не выдержал, пошел и раскопал среди мусора и снега свою любимую клееную-переклееную бобину, чтобы забрать её домой. Но это увидел завхоз, не поленился, пришёл и сказал, что ничего забирать нельзя, потому что это школьное имущество. Это было так дико. Завхоз не был учителем, и спорить с ним было морально проще. Я попытался. Но он начал пугать завучем, и тот спор я проиграл. Бобину, которая уже успела стать тёплой, я своей собственной рукой отнёс обратно на помойку.
В тот же вечер я заболел. То ли слишком много времени провёл на помойке в одной кофте, то ли на переживания так организм отреагировал. И как эти бобины забирала мусорная машина - я не видел. Но когда выздоровел, на школьной помойке ничего моего уже не было. Там был уже другой мусор. С чьей-то другой биографией.
А весной выздоровел и сам физик. В первый же день я к нему пошёл и всё рассказал. Всё, что было. Как всё выносили, как они не видели в этих бобинах никакой ценности. Как мы лежали с ним под снегом. Как я пытался хоть в чём-то нас спасти. Очень сдерживался, но всё равно заплакал. Взрослый парень, восьмой класс. И стою, вытираю слезы. Очень неудобно было. В класс на урок стали заходить уже другие дети, смотрят, понять пытаются, что происходит.
Он мне объяснил тогда, что это уже старые фильмы, что в науке произошли новые открытия, что проектор тоже старый, что лампа тусклая, и что такую нигде уже не купить. Оказалось, что он всё знал, что они всё сделали с его согласия. А потом добавил, что у меня за год по физике выходит «пять». И после этой «пять» мои слёзы как рукой сняло. Для меня это прозвучало как-то по рыночному, как будто этой пятёркой он хочет компенсировать мне нашу помойку и наш с ним снег.
Ушёл я от него, ощущая себя уже совсем по-другому. Дураком. Шёл по школьному коридору, а внутри меня образовывалась новая ковалентная связь.
Прошло очень много лет. Быстро так. Раз – и я уже во второй половине жизни. Физика уже давно нет. А его большая голова есть. И кино снова со мной. И сегодня он как будто снова пришёл и говорил. А я снова слушал. Он снова рассказывал про уголь и алмазы. И на этот раз его мысль я уже понял.
А бобины, действительно, отнесли на свалку. Истории, как оказалось.
Я понимал, что это не совсем то, что хотелось, но мне очень нравилось возиться с кинопроектором, с бобинами, дышать этим запахом. И общаться с физиком. Я не знал и до сих пор не знаю ни о его жизни, ни о том, кем он был до школы, но это было общение иного характера и содержания, чем с многими взрослыми на тот период.
Сегодня я вспомнил один наш разговор. В тот день никто из ребят не пришел. Такое бывало. Мы часто оставались с ним вдвоём. На мне синий фартук, в руках кисточка с вонючей целлюлозой, станок с перфорацией, на котором размещаю обрывы, отрезаю, склеиваю. И пожилой Рахим Хусаинович, который с любопытством смотрит на меня и рассказывает про уголь и графит, которые лежат долго под землёй и превращаются в алмазы.
Для меня это был просто разговор. Честно говоря, я даже и не понял, зачем и для чего он мне это рассказывает. У нас с ним были беседы и поинтереснее. И о жизни, и о людях. Причём мы никогда с ним не говорили о кино. Наше кино было учебное, советское, для школьников. О кино в более широком смысле тогда я вообще ни с кем не говорил. Я очень стеснялся и даже боялся взрослых, и в основном молчал и слушал их.
Странно, что беседы, которые были поинтереснее – их не помню. Они не остались ни в эмоциональной памяти, ни в логической. А этот разговор вдруг всплыл. Иногда приятно вспоминать себя молодого. Чистого, верящего, доверяющего. Тогда я очень многого еще не знал, и это незнание было моим большим богатством. И вдруг я внезапно понял, о чем говорил физик.
Это очень удивительно, но для понимания его слов мне потребовалось больше двадцати лет. Я понял, что он говорил о том, что бриллиант – это кусок угля, который хорошо проявил себя под давлением. Так всё просто. Каждый, кто двигается по своему предназначению – был или будет на этом пути испытан и проверен на прочность. И, если выдержит – у него гарантированно образуется дополнительная ковалентная связь, которая сделает его алмазом. А там – хоть в грязь, хоть под ноги, хоть в стеклорез или в дорогое украшение. Алмаз после такого давления, где бы он ни был - теперь навсегда останется алмазом. Интересная мысль, топливная даже в чём-то.
А в восьмом классе физик заболел на полгода. Кинокружок закрылся. Те двое из школы уже выпустились, и я был единственным человеком, который его посещал. Физику стала преподавать женщина, которая предложила кинопроекторскую переоборудовать под урок по технологии для девочек. Решили установить швейные машинки, а старшеклассников привлекли к опт - списанные бобины относить на помойку. Это была зима, машина приезжала забирать мусор раз в неделю. И мои бобины лежали около переполненных баков, запорошенные снегом. Два дня я ходил на помойку, как к себе самому. Просто приходил и смотрел на эти бобины. Для меня они были более, чем катушки с плёнкой и запахом. Я знал наизусть, на какой из них какие фильмы, где и какие склейки, где я переборщил с клеем, где склейки получились неровные, где пришлось вырезать несколько кадров, потому что пленка сильно замялась и при воспроизведении случался скачок, и кинопроектор ругался на эту склейку, а я каждый раз ждал, что в месте моей склейки снова произойдет обрыв.
Но обрыва не произошло. Не успело. Меня вместе с физиком выбросили на помойку, и мы лежали с ним, засыпанные снегом. Так мне это тогда ощутилось. На третий день я не выдержал, пошел и раскопал среди мусора и снега свою любимую клееную-переклееную бобину, чтобы забрать её домой. Но это увидел завхоз, не поленился, пришёл и сказал, что ничего забирать нельзя, потому что это школьное имущество. Это было так дико. Завхоз не был учителем, и спорить с ним было морально проще. Я попытался. Но он начал пугать завучем, и тот спор я проиграл. Бобину, которая уже успела стать тёплой, я своей собственной рукой отнёс обратно на помойку.
В тот же вечер я заболел. То ли слишком много времени провёл на помойке в одной кофте, то ли на переживания так организм отреагировал. И как эти бобины забирала мусорная машина - я не видел. Но когда выздоровел, на школьной помойке ничего моего уже не было. Там был уже другой мусор. С чьей-то другой биографией.
А весной выздоровел и сам физик. В первый же день я к нему пошёл и всё рассказал. Всё, что было. Как всё выносили, как они не видели в этих бобинах никакой ценности. Как мы лежали с ним под снегом. Как я пытался хоть в чём-то нас спасти. Очень сдерживался, но всё равно заплакал. Взрослый парень, восьмой класс. И стою, вытираю слезы. Очень неудобно было. В класс на урок стали заходить уже другие дети, смотрят, понять пытаются, что происходит.
Он мне объяснил тогда, что это уже старые фильмы, что в науке произошли новые открытия, что проектор тоже старый, что лампа тусклая, и что такую нигде уже не купить. Оказалось, что он всё знал, что они всё сделали с его согласия. А потом добавил, что у меня за год по физике выходит «пять». И после этой «пять» мои слёзы как рукой сняло. Для меня это прозвучало как-то по рыночному, как будто этой пятёркой он хочет компенсировать мне нашу помойку и наш с ним снег.
Ушёл я от него, ощущая себя уже совсем по-другому. Дураком. Шёл по школьному коридору, а внутри меня образовывалась новая ковалентная связь.
Прошло очень много лет. Быстро так. Раз – и я уже во второй половине жизни. Физика уже давно нет. А его большая голова есть. И кино снова со мной. И сегодня он как будто снова пришёл и говорил. А я снова слушал. Он снова рассказывал про уголь и алмазы. И на этот раз его мысль я уже понял.
А бобины, действительно, отнесли на свалку. Истории, как оказалось.