Люди и болиды.
Страх действий – наиболее сильный страх. Сидит даже в самых с виду бесстрашных людях. Но он перестает быть врагом уже после первого шага. Не важно, как быстро, но пока ты двигаешься – этот страх становится твоим союзником.
А жалость к себе всегда будет с тобой. Даже если ты страх переборол и стоишь на пороге своего комфортного круга, с зажмуренными глазами. Или набрался смелости и уже вышел из круга, и даже скорость набрал – она найдет десятки причин, чтобы вернуть тебя на исходную.
Причины будут ласковыми, логичными, сильными, теплыми. Неоспоримыми. Против жалости к себе нет аргументов. Она будет говорить с тобой голосами лучших друзей, глазами родных и близких, цветом дома напротив, мягкостью любимого свитера, запахом детского воспоминания и другими, до боли понятными языками.
Она будет говорить с тобой твоими же собственными мыслями. Это самый коварный соперник. И пока ты с ним в диалоге – ты безоружен.
На моей памяти еще ни один человек в переговорах со своей жалостью не достиг договоренностей в свою пользу. Не хочешь сидеть на месте – не вступай с собой в диалог. До безумия простая аксиома.
Мне в жизни однажды сильно повезло. Вообще-то, из наблюдений за жизнью, могу сказать, что в жизни везет каждому. И даже больше, чем мне. Но, я, надо сказать, вообще сказочный долб.., извините, везунчик, и мне везло много раз, но один раз – действительно очень сильно. Дело в том, что у меня в принципе комфортного круга не было. Начиная с роддома. Были какие-то рваные, условно очерченные участки, из которых меня перекидывало в хронологическом порядке, но я всегда искал из них выход. Хотел найти этот свой комфортный круг, овал, треугольник. Ну хоть что-нибудь комфортное. Хоть комфортный параллелограмм, наконец.
Так вот о везении. Через пару-тройку лет после моего приезда в Петербург, я, по какому-то внутреннему вай-фаю, независимо от себя самого, подключился к городу. Адаптер начал принимать сигналы, а я начал становиться своим этому городу. Появились новые привычки, стабильный круг общения, очертились какие-то невидимые границы. Первый раз за всю мою жизнь я почувствовал некоторый комфорт, о котором так много читал в разных умных книжках.
И вот именно в этот более-менее комфортный период, мимо меня, даже не касаясь, пролетел болид, который шел по жизни на очень приличной скорости. Скорость была настолько огромной, что я не успел даже понять, что случилось вообще. А случилось то, что я попал в орбиту этого болида. Это был крупный предприниматель. Я попал в его вихревые потоки, и они закрутили меня так, что я на какое-то время перестал осознавать - кто я и что я, какие мои собственные цели, где мое прошлое, где настоящее, где моя дорога, по которой я петлял, откуда я петлял и куда, где вообще земля, а где небо. Скорость жизни в этих завихрениях складывалась из суммы других скоростей и мощностей – скорости мышления, скорости оценки происходящего, скорости принятия решений, масштабом ответственности за принятое решение, объемом ежесекундно перерабатываемой информации, весом каждого сказанного слова, безумно огромной ценой молчания, уровнем окружения и общения.
Колоссальный психический и умственный перегруз вводил меня в какое-то состояние анабиоза и панического страха за свою жизнь. Риски этого болида были на несколько порядков выше тех рисков, которые я допускал для себя до встречи с ним. Находиться рядом с этим болидом было крайне сложно, но, сука, интересно. В какой-то момент я даже подумал, что это сон и с радостью и грустью ждал пробуждения. Но это был не сон.
Это был полет в один конец. Без парашюта. Даже без ремней безопасности. Я считал себя подкованным человеком, но так страшно мне еще никогда не было. Страшнее всего было в одиночку, на огромной скорости, врезаться в плотные слои устоявшейся жизни незнакомых мне городов и пробивать их собой. Я мог быть закинут в любой незнакомый мне город для достижения установочных договоренностей с незнакомыми мне людьми, чтобы эти договоренности были настолько железными, чтобы на их основе, как на фундаменте, мой болид мог бы расширять географию своего бизнеса.
Примерно через месяц такой нагрузки, я вошел в состояние лошади, которую пора пристреливать. Я понял, что пока я живу чужой жизнью - рушатся мои собственные планы. Я начал осознавать, что прогрызаю ходы, по которым сам ни разу больше не пройду. У меня рушится карьера, которой ещё не было, но которую я себе наметил. Мне было безумно интересно с этим человеком-болидом и его друзьями-болидами, но я, находясь с ними, терял что-то гипотетическое свое, которого, впрочем, тоже еще не было. У меня вообще еще ничего своего не было. Только планы, которые стояли, пока я реализовывал чужие планы.
Я мучился от того, что не мог взвесить и обдумать свои действия, прежде чем нажать на кнопку стопа. У меня физически не было возможности думать о себе. Я взял на себя серьезные обязанности, от меня зависели люди. И чтобы на такой скорости из-за меня никто не пострадал, я был вынужден находиться в состоянии непрерывного контроля и напряжения. Холодного разума уже не было, а его остаткам я уже не доверял. Интуиция выключилась. Чуйка молчала. Я разрушался.
Наступил момент, когда истошное верещание инстинкта самосохранения заткнуть было просто невозможно. Я говорил себе, что буду держаться, как могу, но на кнопку стопа нажал неожиданно для себя. И также неожиданно для себя получил обратную связь – эта кнопка не работает, она бутафорская, она для соблюдения формальностей. И никто останавливаться ради тебя не будет. Хочешь выйти – выходи.
Меня не выгоняли. Мне дали возможность решить самому. А я стоял и не мог решить. Готов был к унижениям, насмешкам, укорам, финансовым санкциям, но ничего этого не было. Я и продолжать больше не мог, и просто так взять и выйти - тоже не мог.
Так стыдно мне еще никогда не было. Даже моя училка начальных классов, которая имела колоссальный опыт по уничтожению личностей в детях, хоть и вводила меня периодически в состояние стыда от моей якобы ничтожности, никогда бы не смогла меня ввести в то состояние, в котором я, будучи уже взрослым человеком, находился, стоя лицом к лицу с теми людьми-болидами. Я тогда не смог даже голову поднять. Какая-то невидимая сила не дала посмотреть им в глаза. Смог только скомкано извиниться. И выйти, бережно придержав дверь, чтобы случайно не хлопнула.
Я стоял и смотрел уходящему шансу в спину. И завихрения видел, и людей, которые так же, как и я, попадают в них. Побрел обратно к своему кругу, овалу, параллелограмму, откуда меня пару месяцев назад выдернули нежданно-негаданно. И когда я вернулся, люди в этом круге встретили меня с радостной, назидательной и снисходительной улыбкой: «А мы тебе говорили!»
В этом месте моего рассказа должно быть затемнение. Я не смогу размотать словами то состояние, в котором я возвращался в свою обычную жизнь после той крайней командировки. Ни листва на деревьях, ни небо, ни облака – не имели цвета. Даже люди, которые окружали меня ранее, по какому-то странному механизму стали вдруг безликими. Я чувствовал, что внутри меня более, чем пустота – внутри меня было отрицательное давление. И чтобы вернуться к своей прежней жизни, мне нужно было еще сильно постараться. И я старался. Как мог старался. Пока я ценой своей энергии строил бизнес другим людям, мои планы стояли на месте. Жизнь тихой сапой ушла вперед, и нужно было эти планы своей же рукой сначала разрушить, а затем смоделировать свое новое будущее.
Начал строить. Собрался раскрашивать жизнь заново, по краскам старой памяти. Мазок, второй, третий. Друзья улыбаются, подкалывают – вписался, дескать, в блудняк, хорошо, что вовремя одумался, хорошо, что отделался легко, хорошо, что немного времени потерял. Вот, умнее теперь будешь.
Я смотрел на своих друзей и пытался им объяснить, что они многого не видят и не видели. Ни в себе, ни во мне, ни в людях. И самое главное, чего они не видят – что все, что их окружает – бесцветно. Их жизнь, которая раньше была и моей тоже, для меня уже не имела запаха и вкуса. Они жили так, как будто яблоки травянистые кушали. И я с ними кушал эти травянистые яблоки, и ясно отдавал себе отчет, что это не яблоки, а суррогат. Я не мог объяснить им, почему это суррогат, ведь они выглядят как настоящие. Но настоящих яблок у меня не было, чтобы им показать, а рассказать словами качества запаха и вкуса я не мог. Ни качеств яблок, ни качеств жизни. Но внутри себя я хорошо знал, какой вкус должен быть у яблок. И у жизни.
Я поставил себе задачу - все забыть и постараться врасти обратно в свою, ставшую бесцветной, жизнь.
Однажды, на очередных пивных посиделках в баре, когда темы для разговоров кончились, мои друзья по старой схеме начали меня подкалывать. Кто-то более ядовито, кто-то менее. Я смотрел сквозь предметы, пил пиво, и мне даже не хотелось никому и ничего отвечать. Я смущенно улыбался, а они со знанием дела говорили мне, в чем я тогда ошибся, и почему мне нужно было там-то и там-то сделать по-другому. В этот момент во мне вдруг зазвучала Земфира, с ее «С тобой мне так интересно, а с ними не очень…», хотя я никогда не был ее поклонником. Мне было противно там сидеть, но я почему-то не мог встать и уйти. Сидел и сам на себя не был похож. Сидел и сам себя презирал. Сидел и сам себя жалел.
Вдруг в этот бар вошел человек, похожий на человека-болида, который, как мне показалось, в одном из городов пару раз был с моими людьми-болидами, пока я был с ними. Поздоровался с людьми, сидящими за несколько столиков от нас, присел, озарил весь столик улыбкой, передал улыбку своим собеседникам.
У меня дрогнул подбородок, как в детстве, а по спине ледяной палец начал перебирать каждую клеточку, от самой шеи до копчика, и даже, извините, ниже. Почему-то я был уверен, что он знает, что я больше не с ними. Я смотрел на этого человека парализованным взглядом и еле сдерживал непреодолимое желание подойти к нему, извиниться, сказать, что я тогда ошибся, что я сильно жалею, что это была минутная слабость, что мне жизнь после них кажется черно-белой, что мне в целом теперь люди кажутся примитивными и неинтересными, что я хочу быть с ними, с людьми-болидами. И много что еще сказать. Но я не хотел этого делать при своих друзьях.
Он скользил по людям в баре своим взглядом-сканером, а я делал неестественные движения на своем стуле, чтобы привлечь его внимание. Чтобы он посмотрел на меня, чтобы увидел, что я тоже здесь. Но он меня не видел. Чувствуя, что из меня сейчас выйдет вся энергия, но не чувствуя своего тела, неожиданно для себя самого, я внезапно встал со стула и пошел не своими ногами к этому человеку-болиду.
Реакцию моих друзей я уже не видел.
Это оказался не он.
Но в главном я все-таки не ошибся. Он оказался другим человеком-болидом. Я посидел у него за столиком, познакомился с его партнерами, поболтал с ними о жизни и вернулся к своему столику.
Мои друзья стали задавать мне какие-то вопросы. Стали говорить мне, что я пьян, что пристаю к людям, что сейчас начнутся какие-то разборки, что пора валить из бара, но, конечно же, не из-за разборок, а потому что уже поздно. Я смотрел на них и опять улыбался, но уже не так, как час назад. Я был уже не с ними, и их даже не слышал, потому что тоска, сидевшая внутри меня, после общения с этим случайным человеком-болидом, стала рождать во мне нового человека. Все мое внимание было приковано к его рождению внутри себя. Я оберегал эти роды и не хотел прерывать процесс, хотел наблюдать за рождением нового себя. Меня начали насильно уводить, тащить меня за руки, за одежду, говорить, что я всем тут мешаю, хотя я просто сидел и общался глазами с чужим человеком-болидом, к которому я подходил. И он общался со мной, и тоже не понимал, зачем меня пытаются успокоить, если я и так спокойный.
Я общался с ним глазами и вместе с ним решал вопросы, которые решают люди-болиды. В ту ночь, в том баре, я принимал решения, которые впоследствии отстаивал. Которые впоследствии воплощал во что-то осязаемое, видимое и слышимое.
Я создавал себе новую жизнь. И да, я был пьян.
Тогда, в баре, у меня глаза раскрылись. Тогда я в полной мере понял, что людям двигаться вперед мешает только жалость к себе. Не страх, а именно жалость. Что она мешала мне, что она мешала моим друзьям, что моя попытка не слушать ее ставила их в неполноценное положение. Что они подсознательно имели желание стащить меня с этого пути, потому что если бы у меня получилось то, что они считали невозможным – им пришлось бы не только признать невозможное возможным, но и признать свою зависимость от жалости к себе.
Я тогда на своем собственном примере увидел, что она может сделать с человеком. Она говорила мне, какого уровня планы на жизнь строить. Она не давала мне ставить глобальных целей. Она просто орала мне в уши и в душу, когда я первый раз оказался среди людей, которые научились не слушать ее. Это она нажала на кнопку стопа, когда я, пусть и на исходе сил, но был с болидами в одной обойме. Это она не позволяла моим друзьям поверить, что существуют настоящие яблоки.
В том баре я понял, что единственное, что может толкать человека вперед – это его мечта.
И что жалость к себе - единственная причина, которая делает мечту недостижимой.
Я прогнал всех людей, которые сидели со мной за столом в ту ночь. Никого не бил. Совершенно спокойными словами сказал всю правду. Что думал, то и сказал. И я их не оскорблял, поверьте. Люди ушли. Причем они ушли навсегда. Для меня до сих пор удивительно, почему их так задели слова пьяного человека. После того случая я много раз похожие слова говорил разным людям и подавляющее большинство в ответ признавались в благодарности за эти слова. А эти обиделись.
В ту ночь стало на одного болида больше. Я тогда поставил себе много целей. И одна из них – отыскать того моего человека-болида, в вихревые потоки которого я попал. Я знал, что он мне больше никогда не позволит находиться рядом с ним, но мне этого было и не нужно, потому что я уже чувствовал, что у меня появляются свои собственные завихрения. Мне хотелось найти его, чтобы он посмотрел мне в глаза. Только и всего. Просто, чтобы он увидел, что у меня теперь другие глаза.
У меня не было его номера телефона, но было представление о его ареале обитания. Если нужно, то я бы искал его неделю, месяц, год. Меня не пугало время.
Я его нашел на следующий день. Оказывается, он ждал меня. Когда мы встретились, он сказал мне: «Я знал, что ты вернешься».
Прошло уже тринадцать лет. Я по мере необходимости образую свои вихревые потоки, втягиваю в них, кого считаю нужным. И тех, кто попросит. Окружаю себя людьми, которые умеют крепко держаться друг за друга, за меня, за свои принципы. Которых в одиночку можно отправить за тридевять земель, и которые даже в одиночку будут эффективнее десятка людей.
Сейчас я многие вещи понимаю иным пониманием, чем раньше. Что-то стало совсем простым, что-то - наоборот, сложным. Но есть истина, которая не трансформируется. Эта истина - боль.
Любое развитие сопровождается болью. Если хочешь развиваться - будь готов к боли, и никуда от этого не деться, это аксиома. И жалость к себе излечивается исключительно болью. Поэтому, если ты растешь, а боли нет – значит, роста нет, и тебя кто-то обманывает. И, возможно, этот кто-то живет внутри тебя самого.
Своей мечты невозможно добиться без боли. Если ты действительно желаешь ее достижения, то неизбежно научишься быть организованным, и дела, которые тебя тормозят - делать быстро и качественно, с первого раза, чтобы не переделывать. У тебя появится куча возможностей, в том числе в плане свободного времени. Ты будешь спать по четыре-пять часов в сутки и даже меньше, потому что будешь считать, что спать - это предательство мечты, т.к отнимает у тебя и твоей мечты драгоценное время.
И да... Большую роль играет возраст, как ни крути. Можно с этим спорить, или соглашаться, но я это понял для себя. Человек в 20 лет просто в силу возраста не поймёт некоторых вещей, потому что времени у него в запасе еще огромное количество. И в 25 не поймёт. Наверное, в 28 тоже.
Поэтому, если вам ещё нет 30 лет, то можно спокойно всю это бредятину не читать. Ничего не потеряете. Извините, что поздно предупредил.
Страх действий – наиболее сильный страх. Сидит даже в самых с виду бесстрашных людях. Но он перестает быть врагом уже после первого шага. Не важно, как быстро, но пока ты двигаешься – этот страх становится твоим союзником.
А жалость к себе всегда будет с тобой. Даже если ты страх переборол и стоишь на пороге своего комфортного круга, с зажмуренными глазами. Или набрался смелости и уже вышел из круга, и даже скорость набрал – она найдет десятки причин, чтобы вернуть тебя на исходную.
Причины будут ласковыми, логичными, сильными, теплыми. Неоспоримыми. Против жалости к себе нет аргументов. Она будет говорить с тобой голосами лучших друзей, глазами родных и близких, цветом дома напротив, мягкостью любимого свитера, запахом детского воспоминания и другими, до боли понятными языками.
Она будет говорить с тобой твоими же собственными мыслями. Это самый коварный соперник. И пока ты с ним в диалоге – ты безоружен.
На моей памяти еще ни один человек в переговорах со своей жалостью не достиг договоренностей в свою пользу. Не хочешь сидеть на месте – не вступай с собой в диалог. До безумия простая аксиома.
Мне в жизни однажды сильно повезло. Вообще-то, из наблюдений за жизнью, могу сказать, что в жизни везет каждому. И даже больше, чем мне. Но, я, надо сказать, вообще сказочный долб.., извините, везунчик, и мне везло много раз, но один раз – действительно очень сильно. Дело в том, что у меня в принципе комфортного круга не было. Начиная с роддома. Были какие-то рваные, условно очерченные участки, из которых меня перекидывало в хронологическом порядке, но я всегда искал из них выход. Хотел найти этот свой комфортный круг, овал, треугольник. Ну хоть что-нибудь комфортное. Хоть комфортный параллелограмм, наконец.
Так вот о везении. Через пару-тройку лет после моего приезда в Петербург, я, по какому-то внутреннему вай-фаю, независимо от себя самого, подключился к городу. Адаптер начал принимать сигналы, а я начал становиться своим этому городу. Появились новые привычки, стабильный круг общения, очертились какие-то невидимые границы. Первый раз за всю мою жизнь я почувствовал некоторый комфорт, о котором так много читал в разных умных книжках.
И вот именно в этот более-менее комфортный период, мимо меня, даже не касаясь, пролетел болид, который шел по жизни на очень приличной скорости. Скорость была настолько огромной, что я не успел даже понять, что случилось вообще. А случилось то, что я попал в орбиту этого болида. Это был крупный предприниматель. Я попал в его вихревые потоки, и они закрутили меня так, что я на какое-то время перестал осознавать - кто я и что я, какие мои собственные цели, где мое прошлое, где настоящее, где моя дорога, по которой я петлял, откуда я петлял и куда, где вообще земля, а где небо. Скорость жизни в этих завихрениях складывалась из суммы других скоростей и мощностей – скорости мышления, скорости оценки происходящего, скорости принятия решений, масштабом ответственности за принятое решение, объемом ежесекундно перерабатываемой информации, весом каждого сказанного слова, безумно огромной ценой молчания, уровнем окружения и общения.
Колоссальный психический и умственный перегруз вводил меня в какое-то состояние анабиоза и панического страха за свою жизнь. Риски этого болида были на несколько порядков выше тех рисков, которые я допускал для себя до встречи с ним. Находиться рядом с этим болидом было крайне сложно, но, сука, интересно. В какой-то момент я даже подумал, что это сон и с радостью и грустью ждал пробуждения. Но это был не сон.
Это был полет в один конец. Без парашюта. Даже без ремней безопасности. Я считал себя подкованным человеком, но так страшно мне еще никогда не было. Страшнее всего было в одиночку, на огромной скорости, врезаться в плотные слои устоявшейся жизни незнакомых мне городов и пробивать их собой. Я мог быть закинут в любой незнакомый мне город для достижения установочных договоренностей с незнакомыми мне людьми, чтобы эти договоренности были настолько железными, чтобы на их основе, как на фундаменте, мой болид мог бы расширять географию своего бизнеса.
Примерно через месяц такой нагрузки, я вошел в состояние лошади, которую пора пристреливать. Я понял, что пока я живу чужой жизнью - рушатся мои собственные планы. Я начал осознавать, что прогрызаю ходы, по которым сам ни разу больше не пройду. У меня рушится карьера, которой ещё не было, но которую я себе наметил. Мне было безумно интересно с этим человеком-болидом и его друзьями-болидами, но я, находясь с ними, терял что-то гипотетическое свое, которого, впрочем, тоже еще не было. У меня вообще еще ничего своего не было. Только планы, которые стояли, пока я реализовывал чужие планы.
Я мучился от того, что не мог взвесить и обдумать свои действия, прежде чем нажать на кнопку стопа. У меня физически не было возможности думать о себе. Я взял на себя серьезные обязанности, от меня зависели люди. И чтобы на такой скорости из-за меня никто не пострадал, я был вынужден находиться в состоянии непрерывного контроля и напряжения. Холодного разума уже не было, а его остаткам я уже не доверял. Интуиция выключилась. Чуйка молчала. Я разрушался.
Наступил момент, когда истошное верещание инстинкта самосохранения заткнуть было просто невозможно. Я говорил себе, что буду держаться, как могу, но на кнопку стопа нажал неожиданно для себя. И также неожиданно для себя получил обратную связь – эта кнопка не работает, она бутафорская, она для соблюдения формальностей. И никто останавливаться ради тебя не будет. Хочешь выйти – выходи.
Меня не выгоняли. Мне дали возможность решить самому. А я стоял и не мог решить. Готов был к унижениям, насмешкам, укорам, финансовым санкциям, но ничего этого не было. Я и продолжать больше не мог, и просто так взять и выйти - тоже не мог.
Так стыдно мне еще никогда не было. Даже моя училка начальных классов, которая имела колоссальный опыт по уничтожению личностей в детях, хоть и вводила меня периодически в состояние стыда от моей якобы ничтожности, никогда бы не смогла меня ввести в то состояние, в котором я, будучи уже взрослым человеком, находился, стоя лицом к лицу с теми людьми-болидами. Я тогда не смог даже голову поднять. Какая-то невидимая сила не дала посмотреть им в глаза. Смог только скомкано извиниться. И выйти, бережно придержав дверь, чтобы случайно не хлопнула.
Я стоял и смотрел уходящему шансу в спину. И завихрения видел, и людей, которые так же, как и я, попадают в них. Побрел обратно к своему кругу, овалу, параллелограмму, откуда меня пару месяцев назад выдернули нежданно-негаданно. И когда я вернулся, люди в этом круге встретили меня с радостной, назидательной и снисходительной улыбкой: «А мы тебе говорили!»
В этом месте моего рассказа должно быть затемнение. Я не смогу размотать словами то состояние, в котором я возвращался в свою обычную жизнь после той крайней командировки. Ни листва на деревьях, ни небо, ни облака – не имели цвета. Даже люди, которые окружали меня ранее, по какому-то странному механизму стали вдруг безликими. Я чувствовал, что внутри меня более, чем пустота – внутри меня было отрицательное давление. И чтобы вернуться к своей прежней жизни, мне нужно было еще сильно постараться. И я старался. Как мог старался. Пока я ценой своей энергии строил бизнес другим людям, мои планы стояли на месте. Жизнь тихой сапой ушла вперед, и нужно было эти планы своей же рукой сначала разрушить, а затем смоделировать свое новое будущее.
Начал строить. Собрался раскрашивать жизнь заново, по краскам старой памяти. Мазок, второй, третий. Друзья улыбаются, подкалывают – вписался, дескать, в блудняк, хорошо, что вовремя одумался, хорошо, что отделался легко, хорошо, что немного времени потерял. Вот, умнее теперь будешь.
Я смотрел на своих друзей и пытался им объяснить, что они многого не видят и не видели. Ни в себе, ни во мне, ни в людях. И самое главное, чего они не видят – что все, что их окружает – бесцветно. Их жизнь, которая раньше была и моей тоже, для меня уже не имела запаха и вкуса. Они жили так, как будто яблоки травянистые кушали. И я с ними кушал эти травянистые яблоки, и ясно отдавал себе отчет, что это не яблоки, а суррогат. Я не мог объяснить им, почему это суррогат, ведь они выглядят как настоящие. Но настоящих яблок у меня не было, чтобы им показать, а рассказать словами качества запаха и вкуса я не мог. Ни качеств яблок, ни качеств жизни. Но внутри себя я хорошо знал, какой вкус должен быть у яблок. И у жизни.
Я поставил себе задачу - все забыть и постараться врасти обратно в свою, ставшую бесцветной, жизнь.
Однажды, на очередных пивных посиделках в баре, когда темы для разговоров кончились, мои друзья по старой схеме начали меня подкалывать. Кто-то более ядовито, кто-то менее. Я смотрел сквозь предметы, пил пиво, и мне даже не хотелось никому и ничего отвечать. Я смущенно улыбался, а они со знанием дела говорили мне, в чем я тогда ошибся, и почему мне нужно было там-то и там-то сделать по-другому. В этот момент во мне вдруг зазвучала Земфира, с ее «С тобой мне так интересно, а с ними не очень…», хотя я никогда не был ее поклонником. Мне было противно там сидеть, но я почему-то не мог встать и уйти. Сидел и сам на себя не был похож. Сидел и сам себя презирал. Сидел и сам себя жалел.
Вдруг в этот бар вошел человек, похожий на человека-болида, который, как мне показалось, в одном из городов пару раз был с моими людьми-болидами, пока я был с ними. Поздоровался с людьми, сидящими за несколько столиков от нас, присел, озарил весь столик улыбкой, передал улыбку своим собеседникам.
У меня дрогнул подбородок, как в детстве, а по спине ледяной палец начал перебирать каждую клеточку, от самой шеи до копчика, и даже, извините, ниже. Почему-то я был уверен, что он знает, что я больше не с ними. Я смотрел на этого человека парализованным взглядом и еле сдерживал непреодолимое желание подойти к нему, извиниться, сказать, что я тогда ошибся, что я сильно жалею, что это была минутная слабость, что мне жизнь после них кажется черно-белой, что мне в целом теперь люди кажутся примитивными и неинтересными, что я хочу быть с ними, с людьми-болидами. И много что еще сказать. Но я не хотел этого делать при своих друзьях.
Он скользил по людям в баре своим взглядом-сканером, а я делал неестественные движения на своем стуле, чтобы привлечь его внимание. Чтобы он посмотрел на меня, чтобы увидел, что я тоже здесь. Но он меня не видел. Чувствуя, что из меня сейчас выйдет вся энергия, но не чувствуя своего тела, неожиданно для себя самого, я внезапно встал со стула и пошел не своими ногами к этому человеку-болиду.
Реакцию моих друзей я уже не видел.
Это оказался не он.
Но в главном я все-таки не ошибся. Он оказался другим человеком-болидом. Я посидел у него за столиком, познакомился с его партнерами, поболтал с ними о жизни и вернулся к своему столику.
Мои друзья стали задавать мне какие-то вопросы. Стали говорить мне, что я пьян, что пристаю к людям, что сейчас начнутся какие-то разборки, что пора валить из бара, но, конечно же, не из-за разборок, а потому что уже поздно. Я смотрел на них и опять улыбался, но уже не так, как час назад. Я был уже не с ними, и их даже не слышал, потому что тоска, сидевшая внутри меня, после общения с этим случайным человеком-болидом, стала рождать во мне нового человека. Все мое внимание было приковано к его рождению внутри себя. Я оберегал эти роды и не хотел прерывать процесс, хотел наблюдать за рождением нового себя. Меня начали насильно уводить, тащить меня за руки, за одежду, говорить, что я всем тут мешаю, хотя я просто сидел и общался глазами с чужим человеком-болидом, к которому я подходил. И он общался со мной, и тоже не понимал, зачем меня пытаются успокоить, если я и так спокойный.
Я общался с ним глазами и вместе с ним решал вопросы, которые решают люди-болиды. В ту ночь, в том баре, я принимал решения, которые впоследствии отстаивал. Которые впоследствии воплощал во что-то осязаемое, видимое и слышимое.
Я создавал себе новую жизнь. И да, я был пьян.
Тогда, в баре, у меня глаза раскрылись. Тогда я в полной мере понял, что людям двигаться вперед мешает только жалость к себе. Не страх, а именно жалость. Что она мешала мне, что она мешала моим друзьям, что моя попытка не слушать ее ставила их в неполноценное положение. Что они подсознательно имели желание стащить меня с этого пути, потому что если бы у меня получилось то, что они считали невозможным – им пришлось бы не только признать невозможное возможным, но и признать свою зависимость от жалости к себе.
Я тогда на своем собственном примере увидел, что она может сделать с человеком. Она говорила мне, какого уровня планы на жизнь строить. Она не давала мне ставить глобальных целей. Она просто орала мне в уши и в душу, когда я первый раз оказался среди людей, которые научились не слушать ее. Это она нажала на кнопку стопа, когда я, пусть и на исходе сил, но был с болидами в одной обойме. Это она не позволяла моим друзьям поверить, что существуют настоящие яблоки.
В том баре я понял, что единственное, что может толкать человека вперед – это его мечта.
И что жалость к себе - единственная причина, которая делает мечту недостижимой.
Я прогнал всех людей, которые сидели со мной за столом в ту ночь. Никого не бил. Совершенно спокойными словами сказал всю правду. Что думал, то и сказал. И я их не оскорблял, поверьте. Люди ушли. Причем они ушли навсегда. Для меня до сих пор удивительно, почему их так задели слова пьяного человека. После того случая я много раз похожие слова говорил разным людям и подавляющее большинство в ответ признавались в благодарности за эти слова. А эти обиделись.
В ту ночь стало на одного болида больше. Я тогда поставил себе много целей. И одна из них – отыскать того моего человека-болида, в вихревые потоки которого я попал. Я знал, что он мне больше никогда не позволит находиться рядом с ним, но мне этого было и не нужно, потому что я уже чувствовал, что у меня появляются свои собственные завихрения. Мне хотелось найти его, чтобы он посмотрел мне в глаза. Только и всего. Просто, чтобы он увидел, что у меня теперь другие глаза.
У меня не было его номера телефона, но было представление о его ареале обитания. Если нужно, то я бы искал его неделю, месяц, год. Меня не пугало время.
Я его нашел на следующий день. Оказывается, он ждал меня. Когда мы встретились, он сказал мне: «Я знал, что ты вернешься».
Прошло уже тринадцать лет. Я по мере необходимости образую свои вихревые потоки, втягиваю в них, кого считаю нужным. И тех, кто попросит. Окружаю себя людьми, которые умеют крепко держаться друг за друга, за меня, за свои принципы. Которых в одиночку можно отправить за тридевять земель, и которые даже в одиночку будут эффективнее десятка людей.
Сейчас я многие вещи понимаю иным пониманием, чем раньше. Что-то стало совсем простым, что-то - наоборот, сложным. Но есть истина, которая не трансформируется. Эта истина - боль.
Любое развитие сопровождается болью. Если хочешь развиваться - будь готов к боли, и никуда от этого не деться, это аксиома. И жалость к себе излечивается исключительно болью. Поэтому, если ты растешь, а боли нет – значит, роста нет, и тебя кто-то обманывает. И, возможно, этот кто-то живет внутри тебя самого.
Своей мечты невозможно добиться без боли. Если ты действительно желаешь ее достижения, то неизбежно научишься быть организованным, и дела, которые тебя тормозят - делать быстро и качественно, с первого раза, чтобы не переделывать. У тебя появится куча возможностей, в том числе в плане свободного времени. Ты будешь спать по четыре-пять часов в сутки и даже меньше, потому что будешь считать, что спать - это предательство мечты, т.к отнимает у тебя и твоей мечты драгоценное время.
И да... Большую роль играет возраст, как ни крути. Можно с этим спорить, или соглашаться, но я это понял для себя. Человек в 20 лет просто в силу возраста не поймёт некоторых вещей, потому что времени у него в запасе еще огромное количество. И в 25 не поймёт. Наверное, в 28 тоже.
Поэтому, если вам ещё нет 30 лет, то можно спокойно всю это бредятину не читать. Ничего не потеряете. Извините, что поздно предупредил.