В моем понимании началом страны всегда являлась семья. Началом сильной страны – крепкая семья. Началом разрушения страны – разрушение семьи. И я не имею в виду какую-то ассоциацию, метафорично сравнивая страну с семьёй. Говоря об этом, я говорю в буквальном смысле.
Мужчина, беря женщину в жёны, в какой-то степени становится для неё в одном лице и отцом, и матерью, потому что ради этого мужчины эта женщина ушла из семьи, в которой родилась, доверила ему своё женское естество, и с которым она решила стать матерью.
На примере своей жизни я понял, что нет большей ответственности, чем ответственность за женщину, которая ему поверила. Даже ответственность перед детьми меньше. Они не принимали решения рождаться, их выносила и родила женщина, которая поверила мужчине.
От моей мамы отказался мужчина, когда я был еще у неё в животе. Законный брак. Старшей сестре год. Но рождение второго ребенка в его планы не входило. Начал с уговоров, продолжил созданием ситуаций, в которых эта проблема могла решиться сама собой. Это были очень некрасивые и подлые ситуации. Оказавшись бессильным перед тихой женской силой, он отказался и от моей мамы, и от всего, что с ней было связано.
Мне не нужно было объяснять, почему так произошло. В свои несколько лет я на очень глубинном уровне понял, что есть такой тип человека, который может добровольно отказаться от другого человека. И продолжать жить так, как будто ничего не было.
За свое детство я ни разу не произнёс на людях слово «папа». Для меня это было больше, чем слово, но на уровне нутра язык не поворачивался. В темноте, наедине с самим собой, отвернувшись к стене лицом, я произносил его много раз. Возможно, каждую ночь. Возможно, во сне. Но вербально выдавить из себя не мог. Казалось бы, простые два слога.
Мне было четыре года. Я стоял на большой площадке для сушки белья и смотрел, как в небе летают голуби. Мы с ребятами на этой площадке обычно играли в футбол, нас все время гоняли оттуда, потому что поднималась пыль, и бельё пылилось. Но в тот день я стоял один. И белья никакого не было. Задрав голову в небо, я наблюдал, как голуби летают по кругу, один за другим. Семь голубей. Считать я уже умел. По одной траектории, по кругу. Причем крыльями они не махали. Парили. От этих голубей было очень странное состояние.
Я смотрел, смотрел, глазами и взглядом летая вместе с ними, и вдруг сам полетел. К голубям, в небо. Выше, выше. Я летел, а голуби всё больше отдалялись. Это было уже и не небо, а выше. Были созвездия, между которыми я летел, и летел с очень большим чувством чего-то родного. Я смотрел на звезды этих созвездий, и они были геометрически объёмными. Не плоскими, как мы их видим с земли, а трехмерными.
Мне было настолько хорошо между этих звезд, что голуби как будто уже и не интересовали. Каждая звезда звучала своим звуком, и звук этот был виден визуально. Было внутреннее ощущение, что это был не звук, а чувства этих звезд. Они пульсировали этими чувствами, чувства отражались от звезд и рикошетили к другим звездам, от других к третьим. Эти чувства касались и меня тоже, и я видел, как отражал их, и они рикошетили дальше. Я подумал – могу ли я также? Я попробовал и увидел, что от меня пошла оранжевая волна, вперемешку с светло-голубой. Я смотрел, как эта волна сливается с другими волнами, как часть моей волны отразилась от одной звезды, от другой, от третьей, и как моя волна стала частью всего.
Я начал испускать новую волну, но вместо волны вдруг почувствовал грубый толчок в плечо. Звезды и голуби пропали, звук исчез. Я увидел ботинки какого-то человека, и приближающиеся ботинки еще одного человека. Прямо перед глазами была проросшая трава между плитами, по стебелькам которой ползли несколько тлей. Из щели между плит выползал отряд чёрных муравьев и тащил куда-то собратьев этих тлей. Подошедший ботинок наступил прямо на муравьиный отряд.
Взрослый мужской голос спросил, что у меня болит? У меня болел лоб, но он болел у меня и раньше, от стрелы с присоской. Кроме лба больше не болело ничего. Я ничему этому голосу не ответил. Мне важно было еще раз услышать звук, который был в созвездиях, я силился его испустить из себя, но вместо этого услышал свой собственный стон. Голос опять спросил, что у меня болит? И в этот момент я понял, что ничком лежу на плитах, на площадке для сушки белья.
Видимо, кровь от долго задранной вверх головы отлила, и я потерял сознание. Начал подниматься. Руки этих ботинок начали опять меня тормошить, но мне стало от этого очень неприятно. Мне вообще очень неприятно, когда меня трогают. Я резко встал и почувствовал острую боль в солнечном сплетении. Согнулся, присел. Руки стали меня щупать еще активнее, голоса стали спрашивать, где я живу. Я ответил, что в третьем подъезде. Подошли еще две пары женских ботинок и одни детские. Голоса спрашивали, где мои родители? Мне трудно было говорить, и я сморщил глаз и скулу, показывая этой скулой, чтобы они больше ничего у меня не спрашивали. Но голоса не унимались и начали задавать вопросы точечно – где мама? Где папа? Я знал, что мама в детском саду, она там работала, но где папа – мне было неведомо.
Голос, который спрашивал про папу, вдруг громко и отчётливо, практически по слогам, произнёс – где твой папа? Боль в животе прошла, я начал разгибаться. Передо мной стоял военный. Лётчик. Я знал его. Он приходил иногда к другому военному лётчику, который жил в нашем доме, в первом подъезде. Своей сильной рукой он тряс меня за плечо и спрашивал, где мой папа. Я смотрел ему в глаза и не понимал, зачем ему это надо, и зачем он при всех это спрашивает? Набрав в лёгкие воздуха, чтобы сказать, что у меня нет папы, я отвел глаза, чтобы не отвечать это глядя глаза в глаза мужчине. Но вместо этого неожиданно для самого себя заплакал.
Я часто потом приходил на эту площадку. Приходил, смотрел на небо, искал голубей. Звезды мне несколько раз снились, и я летал среди них, и звук разноцветный тоже видел. Но мне хотелось увидеть голубей. Что-то в детском уме они оставили. И однажды я их увидел. Но было это не на площадке.
Мы шли с бабушкой, мы вообще часто с ней куда-то всё время ходили. Голуби также летали в небе, также по кругу. Я закричал радостно – смотри, смотри! Показывал в небо рукой. Бабушка их не видела. А я видел. Да где? Да вон же! Тогда она их так и не увидела. А я стоял и смотрел. И был очень счастлив. Очень.
Я хорошо запомнил какой-то чувственной памятью это состояние. Возвращаюсь к нему периодически. Прошедшие пару лет очень хотел, но не получалось. А в последнее время возвращаться к нему стало легче.
После того, как, наконец-то, снова увидел своих голубей, у меня был очень большой душевный подъем. Однажды я проснулся среди ночи от какого-то необъяснимого чувства радости. Лежал и улыбался. В темноте, сам с собой, без всякой мысли, просто улыбался. Мне было очень хорошо. Обычно это было мое место печали. Своего рода стена плача. Столько ночей провел я, уткнувшись в неё, пытаясь понять, почему так случилось, что мой папа отказался от меня, от мамы, от сестры. Почему он не вспоминает, что мы есть? Я не мог вместить, что так может быть.
Но в ту ночь я снова видел звук, видел свет и цвет, снова видел планеты и их объемную геометрию. Я летел среди них, при этом понимая, что не сплю. Это было что-то наяву. Знал, что и мои голуби белые тоже где-то здесь же, в этом же пространстве. Какой-то тактильностью ощущал их присутствие.
И этой ночью, на самом высоком пике своего чувствования, я пообещал этим звездам, этому звуку, этому цвету, свету, голубям, что если у меня вдруг появятся дети, когда я вырасту - у них будет папа. И что им не будет стеснительно так меня называть. И что я буду их любить и от них не откажусь.
Сейчас мне уже сорок четыре. Я понимаю многое. Очень многое. Я стал папой. И путь, прошедший от четырех лет до сорока четырёх, во всех красках изобиловал темой семьи. В том или ином виде. Как лейтмотив, громче, тише, но никогда не замолкал.
Для меня быть отцом – это личностнообразующее качество. Мои дети на автомате произносят слово «папа», не задумываясь, что оно для меня значит. Да они особо и не погружены в эту часть моей жизни. У них есть папа. Есть просто по умолчанию, также как по умолчанию у меня его не было. Сейчас многое переворачивается в мировоззрении и в понимании самого себя.
Вся моя жизнь это тяжелый путь к семье. Очень многое на этом пути работало на её разрушение. Я родился в отрицательной инерции. Чуйкой понимал, что всё не случайно, но понимать умом начал только сейчас – это мое предназначение. Это главный урок в жизни, который мне нужно пройти. Это мой главный долг, который нужно отдать. И я его отдавал, никому не позволяя притрагиваться к своей семье.
Не карьера, не творчество, не писательские, не режиссерские способности, если они есть. Я легко могу отказаться от этого. Мне это дано даром, абсолютно даром, просто бонусом. Семья же далась мне с большой кровью. За семью приходится биться и в буквальном смысле отстаивать её. Большая и разумная сила работает на её разрушение. Самыми изощренными способами. Причем я понимаю и осознаю, что всё взаимосвязано. Есть семья и есть я. Есть я и есть мои способности. При разрушении семьи разрушатся и они. Это чёткое понимание.
Огромное количество раз я возвращался в этот космос с планетами и голубями. Огромное количество раз возвращался к своему обещанию. В ситуациях, когда я обеими ногами был на том свете, я слышал звуки того космоса. В ситуациях, когда я, находясь на этом свете, одной рукой из последних сил держал человека, уходящего на тот свет, я слышал звуки того космоса. И я человека вытаскивал. Сейчас я понимаю, что это звуки и рисунки жизни. По другому пока не знаю, как назвать. По этим рисункам и звукам я интуитивно самонастраивался на самого себя в моменты полной своей ментальной потери.
Обещание я дал в четыре года. Это удивительно, но за время, прошедшее с четырех лет до сего дня, я кардинально изменился несколько раз. Но в части отношения к семье изменений не произошло.
Я настолько стал защитником своей семьи, что вне своей воли, не осознавая ни своих слов, ни действий, двигаясь в полнейшей неизвестности на одной только интуиции навстречу будущему, я оказался способен разрушать до молекул любого человека, кто по какой-то неведомой воле прикасается ко мне с целью разрушения семьи, при этом, возможно, эту свою миссию не понимая и не осознавая.
У меня есть огромные вопросы к самому себе и событиям последних лет, когда семья практически была разрушена. И вместе с ней практически разрушен был я. Мне это еще проживать и проживать, осознавать и осознавать. Не знаю, смогу ли осознать эти события в полной мере. Пока на сегодняшний день я понимаю, что смотрел дьяволу в глаза, и дьявол отступил. Надолго ли, прошел ли я через все приготовленные мне уроки, закрыл ли я свой долг пред семьёй – не знаю.
Совершенно точно могу сказать, что тема семьи автоматически, вне моей воли прослеживается во всем, что делаю. Я этого не осознаю, это самостоятельный процесс внутри меня, от меня не зависящий. В любой работе, в любой истории, в любом интервью, на мастер-классах, везде транслируется тема семьи. По касательной, или явно – но тема семьи вплетена лейтмотивом в каждый звук, в каждое слово, образ, жест, даже там, где её явно нет.
Отсюда же исходит и отношение к детям. К подросткам. Близки они мне. Самый уязвимый возраст. Ранимый. Возраст, когда легко поверить громкой лжи и не услышать тихую созидательную истину.
Тема мужского во мне сильна. Не силы, агрессии и какого-то громкого мужицкого проявления. А тихого мужского естества. Не знаю, откуда во мне это. Но мне более чем понятно, что происходит в мире с мужчинами и мужским самосознанием. И как восстанавливать утраченное – тоже понятно.
Сегодня день защитника Родины. А мне хочется добавить от себя, что для мужчины Родина начинается с семьи. С его отношения к маме, к женщине, которая вышла за него замуж, к детям, которых она ему родила.
С днём защитника семьи, дома, страны!
Мужчина, беря женщину в жёны, в какой-то степени становится для неё в одном лице и отцом, и матерью, потому что ради этого мужчины эта женщина ушла из семьи, в которой родилась, доверила ему своё женское естество, и с которым она решила стать матерью.
На примере своей жизни я понял, что нет большей ответственности, чем ответственность за женщину, которая ему поверила. Даже ответственность перед детьми меньше. Они не принимали решения рождаться, их выносила и родила женщина, которая поверила мужчине.
От моей мамы отказался мужчина, когда я был еще у неё в животе. Законный брак. Старшей сестре год. Но рождение второго ребенка в его планы не входило. Начал с уговоров, продолжил созданием ситуаций, в которых эта проблема могла решиться сама собой. Это были очень некрасивые и подлые ситуации. Оказавшись бессильным перед тихой женской силой, он отказался и от моей мамы, и от всего, что с ней было связано.
Мне не нужно было объяснять, почему так произошло. В свои несколько лет я на очень глубинном уровне понял, что есть такой тип человека, который может добровольно отказаться от другого человека. И продолжать жить так, как будто ничего не было.
За свое детство я ни разу не произнёс на людях слово «папа». Для меня это было больше, чем слово, но на уровне нутра язык не поворачивался. В темноте, наедине с самим собой, отвернувшись к стене лицом, я произносил его много раз. Возможно, каждую ночь. Возможно, во сне. Но вербально выдавить из себя не мог. Казалось бы, простые два слога.
Мне было четыре года. Я стоял на большой площадке для сушки белья и смотрел, как в небе летают голуби. Мы с ребятами на этой площадке обычно играли в футбол, нас все время гоняли оттуда, потому что поднималась пыль, и бельё пылилось. Но в тот день я стоял один. И белья никакого не было. Задрав голову в небо, я наблюдал, как голуби летают по кругу, один за другим. Семь голубей. Считать я уже умел. По одной траектории, по кругу. Причем крыльями они не махали. Парили. От этих голубей было очень странное состояние.
Я смотрел, смотрел, глазами и взглядом летая вместе с ними, и вдруг сам полетел. К голубям, в небо. Выше, выше. Я летел, а голуби всё больше отдалялись. Это было уже и не небо, а выше. Были созвездия, между которыми я летел, и летел с очень большим чувством чего-то родного. Я смотрел на звезды этих созвездий, и они были геометрически объёмными. Не плоскими, как мы их видим с земли, а трехмерными.
Мне было настолько хорошо между этих звезд, что голуби как будто уже и не интересовали. Каждая звезда звучала своим звуком, и звук этот был виден визуально. Было внутреннее ощущение, что это был не звук, а чувства этих звезд. Они пульсировали этими чувствами, чувства отражались от звезд и рикошетили к другим звездам, от других к третьим. Эти чувства касались и меня тоже, и я видел, как отражал их, и они рикошетили дальше. Я подумал – могу ли я также? Я попробовал и увидел, что от меня пошла оранжевая волна, вперемешку с светло-голубой. Я смотрел, как эта волна сливается с другими волнами, как часть моей волны отразилась от одной звезды, от другой, от третьей, и как моя волна стала частью всего.
Я начал испускать новую волну, но вместо волны вдруг почувствовал грубый толчок в плечо. Звезды и голуби пропали, звук исчез. Я увидел ботинки какого-то человека, и приближающиеся ботинки еще одного человека. Прямо перед глазами была проросшая трава между плитами, по стебелькам которой ползли несколько тлей. Из щели между плит выползал отряд чёрных муравьев и тащил куда-то собратьев этих тлей. Подошедший ботинок наступил прямо на муравьиный отряд.
Взрослый мужской голос спросил, что у меня болит? У меня болел лоб, но он болел у меня и раньше, от стрелы с присоской. Кроме лба больше не болело ничего. Я ничему этому голосу не ответил. Мне важно было еще раз услышать звук, который был в созвездиях, я силился его испустить из себя, но вместо этого услышал свой собственный стон. Голос опять спросил, что у меня болит? И в этот момент я понял, что ничком лежу на плитах, на площадке для сушки белья.
Видимо, кровь от долго задранной вверх головы отлила, и я потерял сознание. Начал подниматься. Руки этих ботинок начали опять меня тормошить, но мне стало от этого очень неприятно. Мне вообще очень неприятно, когда меня трогают. Я резко встал и почувствовал острую боль в солнечном сплетении. Согнулся, присел. Руки стали меня щупать еще активнее, голоса стали спрашивать, где я живу. Я ответил, что в третьем подъезде. Подошли еще две пары женских ботинок и одни детские. Голоса спрашивали, где мои родители? Мне трудно было говорить, и я сморщил глаз и скулу, показывая этой скулой, чтобы они больше ничего у меня не спрашивали. Но голоса не унимались и начали задавать вопросы точечно – где мама? Где папа? Я знал, что мама в детском саду, она там работала, но где папа – мне было неведомо.
Голос, который спрашивал про папу, вдруг громко и отчётливо, практически по слогам, произнёс – где твой папа? Боль в животе прошла, я начал разгибаться. Передо мной стоял военный. Лётчик. Я знал его. Он приходил иногда к другому военному лётчику, который жил в нашем доме, в первом подъезде. Своей сильной рукой он тряс меня за плечо и спрашивал, где мой папа. Я смотрел ему в глаза и не понимал, зачем ему это надо, и зачем он при всех это спрашивает? Набрав в лёгкие воздуха, чтобы сказать, что у меня нет папы, я отвел глаза, чтобы не отвечать это глядя глаза в глаза мужчине. Но вместо этого неожиданно для самого себя заплакал.
Я часто потом приходил на эту площадку. Приходил, смотрел на небо, искал голубей. Звезды мне несколько раз снились, и я летал среди них, и звук разноцветный тоже видел. Но мне хотелось увидеть голубей. Что-то в детском уме они оставили. И однажды я их увидел. Но было это не на площадке.
Мы шли с бабушкой, мы вообще часто с ней куда-то всё время ходили. Голуби также летали в небе, также по кругу. Я закричал радостно – смотри, смотри! Показывал в небо рукой. Бабушка их не видела. А я видел. Да где? Да вон же! Тогда она их так и не увидела. А я стоял и смотрел. И был очень счастлив. Очень.
Я хорошо запомнил какой-то чувственной памятью это состояние. Возвращаюсь к нему периодически. Прошедшие пару лет очень хотел, но не получалось. А в последнее время возвращаться к нему стало легче.
После того, как, наконец-то, снова увидел своих голубей, у меня был очень большой душевный подъем. Однажды я проснулся среди ночи от какого-то необъяснимого чувства радости. Лежал и улыбался. В темноте, сам с собой, без всякой мысли, просто улыбался. Мне было очень хорошо. Обычно это было мое место печали. Своего рода стена плача. Столько ночей провел я, уткнувшись в неё, пытаясь понять, почему так случилось, что мой папа отказался от меня, от мамы, от сестры. Почему он не вспоминает, что мы есть? Я не мог вместить, что так может быть.
Но в ту ночь я снова видел звук, видел свет и цвет, снова видел планеты и их объемную геометрию. Я летел среди них, при этом понимая, что не сплю. Это было что-то наяву. Знал, что и мои голуби белые тоже где-то здесь же, в этом же пространстве. Какой-то тактильностью ощущал их присутствие.
И этой ночью, на самом высоком пике своего чувствования, я пообещал этим звездам, этому звуку, этому цвету, свету, голубям, что если у меня вдруг появятся дети, когда я вырасту - у них будет папа. И что им не будет стеснительно так меня называть. И что я буду их любить и от них не откажусь.
Сейчас мне уже сорок четыре. Я понимаю многое. Очень многое. Я стал папой. И путь, прошедший от четырех лет до сорока четырёх, во всех красках изобиловал темой семьи. В том или ином виде. Как лейтмотив, громче, тише, но никогда не замолкал.
Для меня быть отцом – это личностнообразующее качество. Мои дети на автомате произносят слово «папа», не задумываясь, что оно для меня значит. Да они особо и не погружены в эту часть моей жизни. У них есть папа. Есть просто по умолчанию, также как по умолчанию у меня его не было. Сейчас многое переворачивается в мировоззрении и в понимании самого себя.
Вся моя жизнь это тяжелый путь к семье. Очень многое на этом пути работало на её разрушение. Я родился в отрицательной инерции. Чуйкой понимал, что всё не случайно, но понимать умом начал только сейчас – это мое предназначение. Это главный урок в жизни, который мне нужно пройти. Это мой главный долг, который нужно отдать. И я его отдавал, никому не позволяя притрагиваться к своей семье.
Не карьера, не творчество, не писательские, не режиссерские способности, если они есть. Я легко могу отказаться от этого. Мне это дано даром, абсолютно даром, просто бонусом. Семья же далась мне с большой кровью. За семью приходится биться и в буквальном смысле отстаивать её. Большая и разумная сила работает на её разрушение. Самыми изощренными способами. Причем я понимаю и осознаю, что всё взаимосвязано. Есть семья и есть я. Есть я и есть мои способности. При разрушении семьи разрушатся и они. Это чёткое понимание.
Огромное количество раз я возвращался в этот космос с планетами и голубями. Огромное количество раз возвращался к своему обещанию. В ситуациях, когда я обеими ногами был на том свете, я слышал звуки того космоса. В ситуациях, когда я, находясь на этом свете, одной рукой из последних сил держал человека, уходящего на тот свет, я слышал звуки того космоса. И я человека вытаскивал. Сейчас я понимаю, что это звуки и рисунки жизни. По другому пока не знаю, как назвать. По этим рисункам и звукам я интуитивно самонастраивался на самого себя в моменты полной своей ментальной потери.
Обещание я дал в четыре года. Это удивительно, но за время, прошедшее с четырех лет до сего дня, я кардинально изменился несколько раз. Но в части отношения к семье изменений не произошло.
Я настолько стал защитником своей семьи, что вне своей воли, не осознавая ни своих слов, ни действий, двигаясь в полнейшей неизвестности на одной только интуиции навстречу будущему, я оказался способен разрушать до молекул любого человека, кто по какой-то неведомой воле прикасается ко мне с целью разрушения семьи, при этом, возможно, эту свою миссию не понимая и не осознавая.
У меня есть огромные вопросы к самому себе и событиям последних лет, когда семья практически была разрушена. И вместе с ней практически разрушен был я. Мне это еще проживать и проживать, осознавать и осознавать. Не знаю, смогу ли осознать эти события в полной мере. Пока на сегодняшний день я понимаю, что смотрел дьяволу в глаза, и дьявол отступил. Надолго ли, прошел ли я через все приготовленные мне уроки, закрыл ли я свой долг пред семьёй – не знаю.
Совершенно точно могу сказать, что тема семьи автоматически, вне моей воли прослеживается во всем, что делаю. Я этого не осознаю, это самостоятельный процесс внутри меня, от меня не зависящий. В любой работе, в любой истории, в любом интервью, на мастер-классах, везде транслируется тема семьи. По касательной, или явно – но тема семьи вплетена лейтмотивом в каждый звук, в каждое слово, образ, жест, даже там, где её явно нет.
Отсюда же исходит и отношение к детям. К подросткам. Близки они мне. Самый уязвимый возраст. Ранимый. Возраст, когда легко поверить громкой лжи и не услышать тихую созидательную истину.
Тема мужского во мне сильна. Не силы, агрессии и какого-то громкого мужицкого проявления. А тихого мужского естества. Не знаю, откуда во мне это. Но мне более чем понятно, что происходит в мире с мужчинами и мужским самосознанием. И как восстанавливать утраченное – тоже понятно.
Сегодня день защитника Родины. А мне хочется добавить от себя, что для мужчины Родина начинается с семьи. С его отношения к маме, к женщине, которая вышла за него замуж, к детям, которых она ему родила.
С днём защитника семьи, дома, страны!